Изъятие ребенка у родителей должно быть крайней мерой

Как сообщалось, 29 января состоялось заседание подгруппы Межведомственной рабочей группы по вопросам помощи семьям с детьми и профилактики социального сиротства Уполномоченного по правам ребенка при Президенте Российской Федерации. В числе обсуждавшихся вопросов, в частности, была инициатива Министерства юстиции Российской Федерации о подготовке законопроекта, предусматривающего включение в перечень случаев оказания бесплатной юридической помощи дел, связанных с восстановлением родителей в родительских правах и возвращением детей в семьи. Принимавшая участие в заседании адвокат Московской области, управляющий партнер Московской коллегии адвокатов «Траст энд Ло» Майя Шевцова рассказала о своей работе в Межведомственной рабочей группе.


– Майя, Вы входите в Межведомственную рабочую группу по вопросам помощи семьям с детьми и профилактики социального сиротства Уполномоченного при Президенте Российской Федерации по правам ребенка. Каковы ее задачи?

– Задачи межведомственной работы в этой сфере вытекают из поручений Президента Российской Федерации, направленных на совершенствование системы защиты прав детей и поддержку семьи как приоритетной формы воспитания ребенка. В рамках этих поручений поставлены цели сокращения числа детей, находящихся в стационарных учреждениях государственного попечения, то есть оставшихся без попечения родителей или временно изъятых из семьи, предотвращения необоснованного изъятия детей из семьи и создания механизмов возвращения ребенка родителям при устранении угрозы его безопасности. 

Фактически речь идет о переходе от модели изъятия к модели сохранения и восстановления семьи: выявление проблем на ранней стадии, помощь родителям и обеспечение возможности возвращения ребенка в кровную семью, если родитель изменил поведение и способен воспитывать ребенка.

Возглавляет группу Уполномоченный при Президенте Российской Федерации по правам ребенка Мария Львова-Белова, в ее состав входят представители федеральных органов власти, судебной и надзорной системы, аппарата Уполномоченного при Президенте Российской Федерации по правам ребенка, региональные детские омбудсмены, а также специалисты-практики, включая адвокатов, непосредственно участвующих в судебных делах о детях.

По сути, это редкий формат, когда за одним столом обсуждают проблему те, кто принимает решения, те, кто их исполняет, и те, кто ежедневно видит последствия этих решений в судебной практике. Задача – не разбирать отдельные истории, а выявлять повторяющиеся механизмы, из-за которых семьи при сходных обстоятельствах получают разные правовые результаты.

– Когда и при каких обстоятельствах Вы вошли в состав группы и чем именно занимаетесь в ее рамках?

– Я вошла 27 января 2026 года в состав группы как практикующий адвокат в сфере семейного права и автор двух книг, посвященных защите прав детей. Моя задача – представить позицию правоприменителя, который ежедневно участвует в делах об ограничении, лишении и восстановлении родительских прав, и обратить внимание на те проблемы, которые становятся видны именно на стадии судебного процесса и исполнения решений.

– Какие проблемы Вы считаете ключевыми в этой сфере?

– Главная проблема – разрыв между целью закона и фактическим результатом его применения. Закон допускает восстановление семьи, если родитель изменил поведение и устранены риски для ребенка, однако на практике решающим нередко становится не текущее состояние семьи, а длительность проживания ребенка вне ее.

Вторая проблема – подмена критериев оценки. Вместо анализа способности родителя воспитывать ребенка внимание смещается на формальные показатели: наличие задолженности по алиментам, длительность отсутствия общения либо заключение специалиста без анализа причин сложившейся ситуации. Эти факторы важны, но они должны оцениваться в динамике, а не как окончательный запрет на восстановление.

Третья проблема – учет мнения ребенка. Суд фиксирует позицию ребенка, но не всегда исследует условия ее формирования: влияние среды, конфликт лояльности, страх перемен. В результате мнение превращается в барьер, хотя по закону оно должно быть элементом оценки интересов, а не единственным критерием.

И наконец, серьезная практическая сложность – исполнение решений. Даже после восстановления родительских прав нередко отсутствует механизм фактического возвращения ребенка, что приводит к новым судебным спорам и затягиванию процесса.

– Что уже удалось сделать в рамках работы группы?

– На данном этапе ключевой результат – формирование общего понимания, что проблема носит не единичный, а системный характер. Практика разных регионов показывает одинаковые повторяющиеся ситуации: при формально одинаковых обстоятельствах семьи получают противоположные решения, а восстановление родительских прав во многом зависит не от изменения поведения родителя, а от длительности нахождения ребенка вне семьи.

Фактически речь идет о формировании предсказуемых правил, с тем чтобы родитель понимал, какие именно действия приводят к восстановлению семьи, а ребенок не оставался вне семьи только из-за длительности процесса.

Также важным результатом работы группы стали обсуждение и подготовка законодательной инициативы о расширении гарантий юридической помощи родителям в делах, связанных с лишением, ограничением и восстановлением родительских прав. Речь идет о возможности участия адвоката по назначению – по аналогии со ст. 51 УПК РФ, то есть за счет государства.

Необходимость такого механизма обусловлена тем, что родители в подобных спорах фактически сталкиваются с системой органов и специалистов, обладающих профессиональной подготовкой, тогда как сами часто не имеют ни юридических знаний, ни возможности оплатить защиту. Уже сейчас отмечается, что правозащитники сопровождают родителей в судах по делам о лишении и восстановлении прав, оказывая бесплатную юридическую помощь.

Введение гарантированного участия адвоката позволит сделать процесс состязательным и снизить число необоснованных решений, поскольку многие ошибки возникают именно на ранней стадии – из-за отсутствия профессиональной защиты.

– Что Вы планируете изменить или предложить в рамках дальнейшей работы?

– Основная задача сейчас – перевести обсуждение в понятные правовые ориентиры для практики. Родители должны понимать, какие конкретные действия действительно ведут к восстановлению семьи, а суды – иметь единые критерии оценки изменений.

В первую очередь, необходимо сформировать стандарт: оценивается не прошлое поведение, а текущее состояние родителя и устойчивость изменений. Это предполагает анализ динамики: участие в жизни ребенка, взаимодействие со специалистами, создание условий проживания, выполнение обязанностей, а не отдельные формальные признаки.

Также важно разработать механизм поэтапного возвращения ребенка. Сегодня решение суда часто предполагает либо немедленное возвращение, либо отказ. Между тем в реальности безопаснее и эффективнее постепенная реинтеграция: встречи, расширение контактов, сопровождение специалистов.

И отдельный блок – исполнимость решений. В резолютивной части должно прямо указываться, каким образом и в какие сроки ребенок передается родителю, иначе восстановление прав остается декларативным.

В целом задача – сделать так, чтобы восстановление семьи стало юридически понятным и практически реализуемым процессом, а не исключением.

– Что в таких делах для Вас самое сложное как для адвоката?

– Самое сложное – работать с последствиями времени. В семейных делах закон и процесс всегда медленнее, чем жизнь ребенка. Пока идут проверки, экспертизы, заседания, формируется новая среда, новые привязанности, и затем именно это становится аргументом против возвращения.

Адвокат здесь защищает не только позицию доверителя, а возможность вообще сохранить семью как юридическую и психологическую реальность.

– Были ли случаи, которые особенно повлияли на Ваше отношение к этой категории споров?

– Да, один случай стал для меня по-настоящему переломным. Я участвовала в эфире федеральной программы, где героиней была женщина из Башкортостана, лишенная родительских прав в отношении двух дочерей. По возрасту девочки были почти ровесницами моих дочерей, и, наверное, поэтому история воспринималась особенно остро.

Она жила очень скромно, одна воспитывала детей, не имела образования и стабильного дохода. Возможности оплатить помощь адвоката у нее не было, и она пыталась вернуть дочерей самостоятельно – подавала заявления, обивала пороги, обращалась в разные инстанции и даже пришла на телевидение как в последнюю инстанцию. Отказы повторялись из раза в раз: ссылались на отсутствие «достаточных» жилищных условий и стабильного заработка, при этом фактически не проводя полноценной оценки ее возможностей заботиться о детях и не предлагая мер помощи для восстановления семьи. При этом нахождение детей вне семьи не было связано с угрозой их жизни или безопасности.

Я прошла этот путь вместе с ней уже как адвокат. Нам удалось добиться возвращения девочек домой, но после длительного пребывания в учреждении они были другими – уставшими, настороженными, будто повзрослевшими раньше времени. Им пришлось заново учиться доверять матери и чувствовать себя дома в собственной семье.

По сути, изъятие не решило ни одной проблемы, ради которой оно предпринималось, – напротив, оно нанесло детям эмоциональную травму и только усложнило восстановление отношений.

Мать не идеальный человек, но это их родной родитель, и даже при трудностях совместной жизни детям оказалось лучше рядом с матерью, чем в детском доме.

Она часто пишет мне слова благодарности. Однажды сформулировала это так: «Спасибо огромное. Добиться сложно, но можно и нужно – сквозь бессонные ночи и дни, долги, суды, угрозы и оскорбления – ради детей, которым важно проживать детство рядом с мамой, учиться поддерживать друг друга, меняться и стремиться к будущему. Материнское тепло важно каждому».

Для меня эта история – напоминание о главном: люди способны меняться. И если родитель действительно устранил риски и готов нести ответственность, задача системы – не только защищать ребенка, но и дать семье возможность восстановиться.

Хочу отдельно отметить, что существенно помогло в восстановлении ее родительских прав участие Уполномоченного при Президенте Российской Федерации по правам ребенка Марии Львовой-Беловой – без этого процесс, вероятно, занял бы еще больше времени.

Эта ситуация для меня стала наглядным подтверждением: если угрозы жизни и безопасности ребенка нет, изъятие должно быть действительно крайней мерой, потому что само по себе разлучение с родителем может причинить больший вред, чем та причина, из-за которой оно произошло.